You are currently viewing If you’re spared come evening, go dance
Henri Le Fauconnier, Le Chaucer (The Huntsman), 1911, Musée des Beaux-Arts de Brest.

Language: Russian
Poet: Yuri Smirnov
Translator: Shashi Martynova with Max Nemtsov & Anna Krushelnitskaya
Region: Ukraine

SHARE:

If you’re spared come evening, go dance

Four poems by Yuri Smirnov, translated from Russian by Shashi Martynova 

Восьмая

В день рождения Баха
Лежу без движения
И смотрю, как Святослав Теофилович Рихтер
Играет восьмую сонату Моцарта
В Лондоне.
Вот он выходит.
Так маршал Жуков выходит к Одеру.
Вот раскланивается.
Коротко и однозначно.
Так судья удовлетворен приговором
И выбором палача.
Кстати, отца Рихтера расстреляли наши
За десять дней до сдачи Одессы немцам,
Что не помешало Рихтеру остаться нашим,
Хотя он на три четверти немец,
А на четверть советский маршал клавиш.
Гаснет свет.
Лампа следователя в морду Моцарту.
“Восьмая соната?
Звучит, как контрреволюционная организация”
У Рихтера не летают и не бегают пальцы.
Такое ощущение, что так в припадке
Дрожат его руки.
Что это судороги.
А Моцарт,
На три четверти немец,
А на четверть вино из венских трактиров,
Похороненный в общей яме,
Как и отец Рихтера,
Всегда очень хитро строит свои сонаты.
Вот медленно музыка поднимается к небу,
А вот быстро-быстро у публики побежали
Мурашки счастья.
Моцарт был хитрый битлз.
Рихтер же принимает причастие.
Для него эти скоростные участки –
Кризис сонаты, кризис генезиса.
И он проходит их еще быстрее.
Зато в анданте кантабиле руки падают
В пену клавиш,
Как на плечи обретенного блудного сына.
Рожденное в день смерти матери,
В ударившей с неба плацентной лаве, –
Рихтер играет руками отца,
Кричит в ужасе неподвижным лицом,
Амбразурой перешитого гуинплена.
Бог шепчет на ухо семидесятилетнему малышу:
“Вытерпи, милый,
Не сдайся,
Я выведу тебя из русского плена.
Сделай это и иди куда хочешь.
Да хоть к своему Шопену”

The Eighth

On the day of Bach’s birth
I lie motionless
And I watch Sviatoslav Teofilovich Richter
Playing Mozart’s Sonata No. 8
In London.
Here he comes out.
Like Marshal Zhukov comes out to the Oder.
Here he bows.
Curtly and unequivocally.
Like a judge satisfied with the ruling
And the choice of an executioner.
By the way, Richter’s father was shot dead by our bunch,
Ten days before they surrendered Odesa to Germans,
Which didn’t stop Richter from being one of our bunch,
Even though he’s three quarters German,
And one quarter the Soviet Marshal of those keys.
The lights are fading.
The interrogator’s lamp is glaring Mozart in the face.
“The Eighth Sonata?
Sounds to me like some counterrevolutionary organization.”
Richter’s fingers, they’re not flying, not running.
It seems like his hands are shaking
As if he’s having a fit.
As if in convulsion.
And Mozart,
Three quarters German,
One quarter wine from the taverns of Vienna,
Buried in some paupers’ pit,
Just like Richter’s father,
In the plotting of his sonatas, is shrewd.
Here the music slowly rises skywards,
And here are the goosebumps of joy
Thrilling the public.
Mozart was one shrewd Beatle.
Richter receives the communion.
For him, those speedy stretches
Show sonata’s crises, the crisis of genesis.
And so he goes through them even faster.
At andante cantabile though, the hands are falling
Into the foam of keys,
As on the shoulders of a prodigal son returned.
What was born on the day of mother’s death,
In the placenta’s lava hitting right from the sky,
Richter plays it with the hands of his father,
He shouts in horror with his motionless face,
With the firing slit of a Gwynplaine remodeled.
God whispers to that baby boy of seventy years,
“Courage, my dear,
Don’t you give up,
I’ll walk you out of Russian captivity.
Just do that and go wherever you want.
Even to that Chopin of yours.”

Платочек

Когда мы возвращаемся из укрытия
В живой еще дом,
Я остаюсь на крыльце
И слушаю,
Как затухает сирена
Воздушной тревоги.
Их несколько.
Они отключаются разновременно,
Словно бы из септаккорда
Органист
Убирает звук за звуком.
Последняя как будто
Захлебывается
Собственным кашлем,
Как пожилой театрал
В партере,
Прижимая к губам
Бело-серый платочек,
Видавший лучшие виды и времена.

Handkerchief

When we’re back from the shelter
To the house that’s still alive
I stay on the porch
And listen
To the air raid siren
Fading away.
There are several of them.
They switch off in asynchrony,
Like some organist’s taking away
From a seventh chord
One sound after another.
The last one seems like
It’s smothered
With its own cough,
Like an elderly theatergoer
In the stalls
Mopping his lips with a whitish gray
Handkerchief
That has seen better views, better times.

Куба

Весна все никак не взорвется теплом,
Как взрывается авиаремонтный завод
От удара “Калибром”.
Когда мы победим,
Я пойду на крыльцо
С литровой банкой
Куба либре.
И буду читать
Что-то милое –
Про хоббита и кольцо,
Или про таксу Чуню,
Или даже бессмысленный зомби-хоррор.
И чувствовать,
Как в пустую нору под сердцем-стеклом
Прячется мертвый холод.

Cuba

The spring tries in vain to explode with warmth,
As an aircraft repair plant explodes
Hit by a Caliber.
When we win
I’ll come out to the porch
With a liter jar
Of Cuba Libre.
I will read
Something nice,
Of hobbits and the ring,
Or maybe of Chunya the dachshund,
Or maybe even some meaningless story about zombies.
And I will feel
How the hollow hole under my glassy heart
Hides that mortal cold.

Летчики и Моряки

За стеной племяшка моя
Отрабатывает на фортепиано
Упражнения для беглости пальцев.
И у нее не слишком выходит.
Все время сбивается.
После каждого третьего сбоя
Она в сердцах лупит по клавишам
И уходит из музыки.
Но возвращается.
За окном незнакомый мне летчик
Спешит с новым грузом подарочков смерти другим городам.
Каждый раз, когда он возвращается,
Малявка сбивается.
А когда его звук исчезает,
Ее пальцы опять обретают
летучую смелость.
Я пишу сериал.
Детектив.
И мой главный злодей
На шкале зла
В самом несчастном начале.
На авиабазе все предельно серьезны.
Зачем нам писать сериалы и оттачивать беглости
 пальцев?
«Моряки перед смертью надевают все чистое –
вдруг не погибнешь, а вечером танцы»

Airmen and Sailors

My niece behind the wall
Practices her pianoforte,
To prance she trains her fingers.
So far, her success is meager.
She repeatedly stumbles and lingers.
After every third stumble
She snaps and she pummels the keys
And totally quits all music.
But then she re-enters.
Behind the window, some alien airman
Brings in haste his new presents of death to some towns.
Every time he is back
The girl loses her track.
And when his sound is gone
Her fingers again can don
Their flighty boldness.
I’m writing a movie script.
Some whodunit.
On the scale of evil,
My archvillain is
At the unhappy beginning.
Everyone at the air base is dead serious.
Why bother writing those movie scripts
and training those fingers to prance?
“Before their death, sailors don their clean dress;
If you’re spared come evening, go dance.”

Yuri Smirnov was born in Kirovohrad, Ukraine, in 1973, and graduated from Kharkiv State University (biology) and Kirovohrad Pedagogical University (Russian philology). He has worked as a TV and movie script writer, including on the TV series The Dragon Syndrome, The Bone-Setter, Wit Works Woe, and others. Smirnov has published two collections of poetry: Universe Non-Format (2020) and Astra (2021). His poems are included in the anthology Russian Vers Libre (2019), and he received the Grigoriev Poetry Award (2015) and the Lyubimovka Festival Award (2018).

Shashi Martynova was born in Moscow, USSR, in 1976, and graduated from Moscow State University. Since 1998, she has worked as a translator of Russian, English, and Irish, publishing over 70 titles, as well as over ten titles in co-translation. She is also an editor, publisher, poet, and painter. Martynova was the Editor-in-chief of Livebook Publishing (2003-2009) and the co-founder of Dodo Press, Moscow (2009). She has been nominated and short-listed for the Russian translators’ Master Award (2013, 2015, 2016, 2017, 2020); the Nora Gal’ Award in Translation (2014, 2019); The Book Review Executive Editor of the Year 2007 Award, the Yasnaya Polyana Award (nominee, 2016, 2018, 2019) and the Andrey Bely Prize (2020).