…but any clever man is half a crook

Language: Russian
Poet: Alexander Griboyedov
Translator: Betsy Hulick

SHARE:

…but any clever man is half a crook

Two excerpts from “Too Clever by Half” by Alexander Griboyedov translated by Betsy Hulick

Alexander Griboyedov (pronounced Griboyédov), 1795–1829, a contemporary and friend of Pushkin’s, is the author of a Russian classic, a verse play traditionally known in English as “Woe from Wit.” It was completed by 1824, but owing to its subversive character, was not published until four years after its author’s death. During his lifetime, it circulated widely in a sort of proto-samizdat. It is character rather than plot driven, and bears a near relation to Moliere’s “Misanthrope,” with a protagonist, Chatsky, critical of society and social mores. The character is not modeled on Griboyedov himself, but the two share a sharp wit and a strong critical faculty. Griboyedov settled into a diplomatic career and met an early death at the age of 34. Shortly after his marriage to a Georgian princess, he was torn apart by a mob in Tehran, where he had been posted by the Russian government to settle the details of a treaty with the Persian Shah.

Betsy Hulick has translated long poems by Pushkin (“Count Nulin,” “The Tale of the Golden Cockerel”), as well as Anton Chekhov’s major plays and vaudevilles, and her version of Gogol’s “Revizor” was produced on Broadway. She was awarded the Pushkin translation prize by Columbia University. She has translated and illustrated “30 Poems by Christian Morgenstern,” available from Amazon; aside from translating, she writes poems and librettos. She lives and works in New York City.

[Зови меня вандалом:]

Репетилов

                                Зови меня вандалом:
        Я это имя заслужил.
        Людьми пустыми дорожил!
Сам бредил целый век обедом или балом!
Об детях забывал! обманывал жену!
Играл! проигрывал! в опеку взят указом!
     Танцовщицу держал! и не одну:
                             Трех разом!
Пил мертвую! не спал ночей по девяти!
     Всё отвергал: законы! совесть! веру!

Чацкий

        Послушай! ври, да знай же меру;
        Есть от чего в отчаянье прийти.

 

 

                           * * * * *

 

Чацкий

    Да из чего беснуетесь вы столько?

Репетилов

Шумим, братец, шумим…

Чацкий

                                        Шумите вы? и только?

Репетилов

Не место объяснять теперь и недосуг,
        Но государственное дело:
        Оно, вот видишь, не созрело,
            Нельзя же вдруг.
Что за люди! mon cher! Без дальних я историй
     Скажу тебе: во-первых, князь Григорий!!
Чудак единственный! нас со́ смеху морит!
Век с англичанами, вся а́нглийская складка,
     И так же он сквозь зубы говорит,
И так же коротко обстрижен для порядка.
     Ты не знаком? о! познакомься с ним.
        Другой — Воркулов Евдоким,
     Ты не слыхал, как он поет? о! диво!
        Послушай, милый, особливо
     Есть у него любимое одно:
«А! нон лашьяр ми, но, но, но»  2.
        Еще у нас два брата:
Левон и Боринька, чудесные ребята!
Об них не знаешь что сказать;
Но если гения прикажете назвать:
     Удушьев Ипполит Маркелыч!!!
     Ты сочинения его
     Читал ли что-нибудь? хоть мелочь?
Прочти, братец, да он не пишет ничего;
     Вот эдаких людей бы сечь-то,
И приговаривать: писать, писать, писать;
В журналах можешь ты однако отыскать
     Его отрывоквзгляд и нечто.
     Об чем бишь нечто? — обо всем;
Все знает, мы его на черный день пасем.
Но голова у нас, какой в России нету,
Не надо называть, узнаешь по портрету:
     Ночной разбойник, дуэлист,
В Камчатку сослан был, вернулся алеутом,
     И крепко на руку нечист;
Да умный человек не может быть не плутом.
Когда ж об честности высокой говорит,
     Каким-то демоном внушаем:
     Глаза в крови, лицо горит,
     Сам плачет, и мы все рыдаем.
Вот люди, есть ли им подобные? Навряд…
Ну, между ими я, конечно, зауряд,
Немножко поотстал, ленив, подумать ужас!
Однако ж я, когда, умишком понатужась,
     Засяду, часу не сижу,
И как-то невзначай, вдруг каламбур рожу,
Другие у меня мысль эту же подцепят,
И вшестером, глядь, водевильчик слепят,
Другие шестеро на музыку кладут,
Другие хлопают, когда его дают.
     Брат, смейся, а что любо, любо:
Способностями бог меня не наградил,
Дал сердце доброе, вот чем я людям мил,
     Совру — простят…

[Call me a barbarian!]

Chatsky, about to leave the ball, is buttonholed by Repetilov (pronounced Repetílov). In Russian there are two verbs for “to lie,” one to lie out and out, the other to fabricate. Repetilov is that uniquely Russian type  who flies into a sort of ecstasy when lying.

REPETILOV

Call me a barbarian!
For vicious living I’m your man.
I’ve traveled in an idle, worthless set,
been mad for balls, the whirl of social life,
ignored my children, cheated on my wife,
gambled recklessly, piled debt on top of debt,
defaulted on a mortgage, ruined my best friend,
kept a ballerina, no, not one, but three,
and kept them simultaneously.
went drunk and missing for a fortnight,
set conscience, law, religion all on end.
I tell you—

CHATSKY

Your lies are out of sight.
Lie of course, but exercise restraint.
Yours would make the stoutest heart grow faint.
                                    And later, in a parody of liberal secret societies:

CHATSKY

But why get so worked up? What for?

REPETILOV

To stir the pot, to stir the pot, mon cher!

 CHATSKY

To stir the pot? Nothing more?

REPETILOV

Now’s no time or place to give an explanation.
I can only tell you it’s a state affair;
we’re in the early stages of our preparation.
Such men! In short, Prince Gregory, for one,
Eccentric? Funny? There’s no comparison!
A dedicated Anglophile:
clips his vowels, crops his hair,
You haven’t met him? Wait awhile,
you will. Let’s see: Who else is there?
Eudókimus Vorkúlov: What a singing voice!
Ah, Non lashiarmi no no no!
That’s his aria of choice.
Then Boris and his brother, Leo,
splendid fellows,  say no more.
But if it’s genius that you’re looking for,
Udúshev, Ípolit Markélich—he’s your man.
You must have read him once upon a time.
I used to be his biggest fan.
No new work for ages! It’s a crime!
Flog these idlers—it will serve them right—
and sentence them to write, write, write!
He’s published articles still widely read
in reprint: Shards. Envision. Nought.
What is Nought about? Better left unsaid.
How much he knows! And all of it self-taught.
We’re keeping him for when the time is ripe.
Our leader is a Russian without peer.
Why name him when his portrait makes it clear
just who he is, a dueling, fractious type;
was exiled to Kamchatka, trekked a thousand miles
returning via the Aleutian Isles.
Some skeletons, no player by the book,
but any clever man is half a crook.
When nobility of soul or honor is addressed,
his flaming cheeks and bloodshot eyes
clothe him in the aspect of a man possessed.
He breaks out weeping, and the whole room cries.
Where are people to be found like these?
Among them all, no mediocrities
except myself—a lazy dog, not up to snuff.
But I’ve been known, when thinking hard enough,
to come up with a genial pun or turn of phrase
to turn into a vaudeville: six will write the verse,
another six compose, another six rehearse
and all the rest supply applause and praise.
You laugh, but brother, we enjoy ourselves, we do!
My heart is good, if my abilities are few,
that’s why I’m liked, why I’m forgiven for my lies!

[Вы помиритесь с ним, по размышленьи зрелом. ]

Вы помиритесь с ним, по размышленьи зрелом.
     Себя крушить, и для чего!
Подумайте, всегда вы можете его
Беречь, и пеленать, и спосылать за делом.
Муж-мальчик, муж-слуга, из жениных пажей —
Высокий идеал московских всех мужей. —
Довольно!.. с вами я горжусь моим разрывом.
А вы, суда́рь отец, вы, страстные к чинам:
Желаю вам дремать в неведеньи счастливом,
Я сватаньем моим не угрожаю вам.
     Другой найдется благонравный,
     Низкопоклонник и делец,
     Достоинствами наконец
     Он будущему тестю равный.
     Так! отрезвился я сполна,
Мечтанья с глаз долой — и спала пелена;
        Теперь не худо б было сряду
     На дочь и на отца
        И на любовника-глупца,
И на весь мир излить всю желчь и всю досаду.
С кем был! Куда меня закинула судьба!
Все гонят! все клянут! Мучителей толпа,
В любви предателей, в вражде неутомимых,
     Рассказчиков неукротимых,
Нескладных умников, лукавых простяков,
     Старух зловещих, стариков,
Дряхлеющих над выдумками, вздором, —
Безумным вы меня прославили всем хором.
Вы правы: из огня тот выйдет невредим,
     Кто с вами день пробыть успеет,
     Подышит воздухом одним,
     И в нем рассудок уцелеет.
Вон из Москвы! сюда я больше не ездок.
Бегу, не оглянусь, пойду искать по свету,
Где оскорбленному есть чувству уголок! —
        Карету мне, карету!

                                                           (Уезжает.)

[You’ll make it up with him, once you’ve thought it over—]

In the denouement, Sophie learns her love for Molchalin is deluded, and Chatsky learns that Sophie started the rumor he was mad: In Griboyedov’s own words, he “spits in her face and everyone else’s” and takes off.

You’ll make it up with him, once you’ve thought it over—
He trumps a future with all hope removed.
Imagine what a prize you’ll get,
an errand boy,  domestic pet
to stroke and coddle, Moscow’s
picture of the ideal spouse.
Enough! This break restores my pride.
But you, sir, father-of-the- bride,
with your fine appreciation
for degrees of rank and station,
may you enjoy the blissful ease
of wanton ignorance, now and ever:
I’ve no intention whatsoever
of offering for your daughter’s hand.
Another who can’t fail to please,
underhanded, smooth and bland,
with all a toady’s fawning qualities
has that honor. He will do you proud!
There! I’m sane! No dreams becloud
my reason. I’ve nothing more to lose!
It’s their turn now to suffer the abuse
they turned on me—father, daughter,
witless lover—I’ll pour  my bitterness
and gall on each of them in order,
on all the world, and its maliciousness!
Where was I thrown up by fate:
What people was I cast among?
A hateful mob, eager to calumniate:
the spinster with a spiteful tongue,
the evil-minded reprobate,
the denigrator, cutting down to size,
the clever parasite, self-regarding fool,
tittering maidens scarcely out of school,
decrepit graybeards, feeding off of lies—
all declared me mad, in one concerted choir.
And right they were. Take it for a fact:
A man could pass unharmed through fire
who spent a day with them and kept his mind intact.
Farewell to Moscow, to its days and nights!
I’m off to search the wide world round
for somewhere I can go to ground
and set insulted sense to rights.
My carriage! Bring my carriage round!